Разговор каплуна и пулярды

Вольтер

Собрание сочинений в 3-х томах,
М., 1998г, под общей редакцией Б.Т. Грибанова, Т.3

КАПЛУН. Боже мой, курочка, как ты печальна, что с тобой?

ПУЛЯРДА. Мой милый друг, спроси лучше, чего меня лишили. Проклятая служанка взяла меня на колени, воткнула мне иглу в зад, закрутила на нее мою матку, выдернула ее и бросила на съедение кошке. И вот отныне я неспособна принимать благосклонность певца утра и нести яйца.

КАПЛУН. Увы, моя милая, я потерял больше, чем вы. Они проделали надо мною вдвойне жестокую операцию: ни вы, ни я не будем больше иметь утешения в этом мире; вас сделали пулярдой, а меня каплуном. Одна мысль смягчает плачевное мое состояние: на днях я слышал, как вблизи моего курятника беседовали два итальянских аббата, которым причинили тот же изъян, дабы они могли петь перед папой более чистыми голосами. Они говорили, что люди начали обрезывать крайнюю плоть у себе подобных и кончили тем, что принялись их оскоплять, эти аббаты проклинали судьбу и весь род человеческий.

ПУЛЯРДА. Как, значит, это для того, чтобы у нас голос был чище, отняли у нас лучшую часть нас самих?

КАПЛУН. Увы, бедная моя пулярда, это свершили с целью заставить нас разжиреть и сделать наше мясо более нежным.

ПУЛЯРДА. Ладно, разжиреют они что ли от нашего жиру!

КАПЛУН. Да, ибо они рассчитывают нас съесть.

ПУЛЯРДА. Съесть? Ах, чудовища!

КАПЛУН. Таков у них обычай: они ввергают нас в темницу на несколько дней, заставляют нас глотать изобретенное ими месиво, выкалывают нам глаза, чтобы мы ничем не развлекались. Наконец, когда наступает день праздника, они вырывают нам перья, перерезают нам горло и приказывают нас изжарить. Нас подносят им на широком серебряном блюде; каждый говорит о нас то, что он думает; над нами произносят надгробные речи: один говорит, что от нас пахнет фисташками; другой восхваляет наше сочное мясо; хвалят наши ножки, крылышки, гузки, и вот наша история в здешнем мире кончается навеки.

ПУЛЯРДА. Какие ужасные негодяи! Я готова лишиться чувств. Как, мне выколют глаза? Мне перережут горло? Я буду изжарена и съедена? Неужели эти злодеи не знают угрызений совести?

КАПЛУН. Нет, мой дружок: два аббата, о которых я вам рассказывал, утверждали, что люди никогда не испытывают угрызений совести от поступков, ставших у них обычаем.

ПУЛЯРДА. Ненавистное отродье! Бьюсь об заклад, что, пожирая нас, они еще позволяют себе смеяться и рассказывать забавные истории, как ни в чем не бывало.

КАПЛУН. Вы угадали, но для вашего утешения знайте (если подобная вещь может вас утешить), что эти животные, двуногие подобно нам, но стоящие гораздо ниже нас, поскольку они не имеют перьев, очень часто поступали таким же образом с себе подобными. Я слышал, как два моих аббата говорили о том, что греческие и христианские императоры никогда не упускали случая выколоть глаза своим братьям - родным и двоюродным. Что даже в той стране, где мы теперь находимся, проживал некто, именовавшийся Добродушным, который приказал выколоть глаза своему племяннику Бернарду. А что касается поджаривания людей, то ничего нет более обыкновенного между существами этой породы. Мои два аббата говорили, что 20 тысяч людей было изжарено за какие-то мнения, которые каплуну трудно было бы изложить и до которых мне нет, вдобавок, никакого дела.

ПУЛЯРДА. Очевидно, их изжарили, чтобы съесть.

КАПЛУН. Не решусь утверждать это, но хорошо помню, что совершенно отчетливо слышал, будто существует много стран, в том числе и страна иудейская, где люди иногда ели друг друга.

ПУЛЯРДА. Пусть так! Справедливо, чтобы порода столь развращенная сама себя уничтожала и чтоб земля была очищена от нее. Но мне, существу мирному, мне, никогда не сделавшей ничего дурного, мне, которая даже кормила этих чудовищ, неся им яйца, каково быть выхолощенной, ослепленной, обезглавленной и изжаренной! Поступают ли с нами таким же образом в других странах мира?

КАПЛУН. Два аббата говорят, что нет. Они уверяют, что в стране, называемой Индией, гораздо более обширной, более прекрасной, более плодородной, нежели наша, люди имеют святой закон, который в течение многих тысяч веков запрещает им есть нас; что даже некто по имени Пифагор, странствовавший среди этих народов, перенес в Европу этот милосердный закон, которому следовали все его ученики. Добрые аббаты читали Порфирия Пифагорейца, написавшего прекрасную книгу против вертелов.

О, великий муж, божественный человек этот Порфирий! С какой мудростью, с какой силой, с каким любвеобильным почтением к божеству он доказывает, что мы союзники и родные людей; что бог дал нам те же органы, те же чувства, ту же память, тот же неведомый зародыш понимания, который развивается в нас до известной точки в силу вечных законов, которые не можем преступить ни мы, ни люди. Воистину, милая пулярда, не богохульство ли говорить, будто мы одарены чувствами, чтобы ничего не чувствовать, мозгом, чтобы не мыслить. Это измышление достойное безумца, которого они называли Декартом, является верхом нелепости и тщетным оправданием варварства.

Поэтому величайшие философы древности никогда не сажали нас на вертел. Они старались научиться нашему языку и обнаружить наши свойства, столь превосходные по сравнению с родом человеческим. Мы были в безопасности посреди них, словно в золотом веке. Мудрецы не убивают животных, говорит Порфирий; только варвары и священники убивают их и едят. Он написал эту изумительную книгу с целью убедить одного своего ученика, который сделался христианином по причине своего обжорства.

ПУЛЯРДА. Скажи мне, существуют ли алтари, воздвигнутые этому великому мужу, который обучал добродетели род людской и спасал жизнь роду скотскому?

КАПЛУН. Нет, он внушал ужас христианам, которые нас едят, они до cих пор ненавидят и память о нем; они говорят, что он был нечестивцем и что добродетели его были ложные, принимая во внимание, что он был язычником.

ПУЛЯРДА. Какие, однако, ужасные предрассудки влечет за собою обжорство. Я слушала однажды в этом строении, похожем на сеновал, которое стоит вблизи нашего курятника, как один человек говорил перед другими людьми, которые не говорили ни слова; он вскричал, что бог заключил договор с нами и с теми другими животными, которые называются людьми; что бог запретил им питаться нашей кровью и нашей плотью. Как могут они присоединять к этому столь ясному запрету разрешение пожирать наши сваренные или поджаренные члены? Когда нам перерезают горло, в наших жилах по необходимости остается много крови; эта кровь смешивается с нашей плотью; они явно нарушают веленья божий, поедая нас; и затем, не кощунство ли это - убивать и пожирать существа, с которыми бог заключил договор? Странный был бы договор, единственная статья которого обрекала бы нас на смерть. Либо наш создатель не заключил с нами никакого договора, либо убивать и варить нас преступление. Тут нет середины.

КАПЛУН. Это не единственное противоречие, царящее у этих чудовищ, наших вечных врагов. Уже давно их упрекают в том, что они никогда не бывают согласны между собой. Они издают законы лишь для того, чтобы нарушать их, и что хуже всего, они нарушают их вполне сознательно. Они изобрели сотни уловок, сотни софизмов, чтобы оправдать свои преступления. Они пользуются мыслью,чтобы обосновывать свои несправедливости, а словами - для того, чтобы скрывать свои мысли. Представь себе, что в маленькой стране, где мы живем, запрещено поедать нас в течение двух дней в неделю. Но они, конечно, находят способ обойти закон; впрочем, этот закон, который тебе представляется столь благоприятным, в действительности весьма варварский; он повелевает в эти дни есть обитателей вод; люди отправляются искать новых жертв на дне морей и рек. Они пожирают множество существ, из которых одно часто дороже сотни каплунов. Они называют это постом и умерщвлением плоти. В конце концов я не думаю, чтобы было возможно вообразить себе породу одновременно более смешную и более ужасную, более вздорную и более кровожадную.

ПУЛЯРДА. Боже мой, мне кажется, что сюда идет этот гнусный поваренок с большим ножом.

КАПЛУН. Все кончено, мой дружок, настал наш последний час. Предадим богу наши души!

ПУЛЯРДА. Если б я могла причинить негодяю, который меня съест, расстройство желудка, так, чтобы он издох! Но слабые мстят сильным лишь тщетными пожеланиями, а сильные над этим смеются.

КАПЛУН. Ай, меня хватают за шею! Простим нашим врагам!

ПУЛЯРДА. Мочи нет, меня душат, меня уносят! Прощай, ной милый каплун!

КАПЛУН. Прощай навеки, милая моя пулярда!